На какое-то время при Горбачеве ее забросили, как и почти все Завидовское хозяйство, а при Ельцине все возродилось в прежних масштабах. Правда, Сам, — так называл президента его ближний круг, — пьяных зайцев не стрелял, предпочитая дичь пернатую-водоплавающую. Здесь все было честно. Почти. Уткам приспособились скармливать пьяную, забродившую вишню. Чтоб летали помедленнее и пониже.

Но сегодня егеря расслабились и явно переборщили. Заяц был пьян настолько, что это нельзя- было не заметить.

— Ты что, Семеныч, ему водяры влил? — озабоченно спросил старший егерь у немолодого «зайчатника».

—        Блин, девятую «Балтику» себе же брал. Люблю крепкое, — объяснил обескураженный Семеныч, разводя руками. — А для них — семерка. Перепутал...

—        Уволю, если повторится, — пообещал старший. — Говорил же, когда гости — не пить.

—        Да я и не пил... — едва не перекрестился расстроенный егерь.

Старший, раздраженно махнув рукой, уже не слушал. Он помчался к гостям, прокручивая в уме версии, объясняющие атипичное поведение зайца. Но в голову

лезла одна чушь. На его счастье, приехавшие сегодня утром реформаторы интересовались охотой постольку поскольку. То есть — не интересовались ею вовсе. А другая часть гостей, из силовиков, собиралась на охоту настоящую только завтра поутру. Над неловкими прыжками и общей заторможенностью зайца только посмеялись, не сделав -ни единого выстрела. Лишь высокий рыжий Анатолий Парисович Губайс, предмет и главная мишень ненависти всей страны, дурачась, выставил вперед указательный палец и сделал «пуф» в сторону незадачливого пьяного зайца.

—        Вот видите, Виктор Петрович, — сказал он Зорину, с лукавой улыбкой сдувая с кончика пальца воображаемый дымок, — в России даже звери подвержены тому же пороку, что и все население. Поголовно... Это я взрослые особи имею в виду, — уточнил Губайс, отдавая подбежавшему егерю так и не понадобившееся ружье.